Евгений Петрович возвращался из гостей после 22-х. Вкус алкоголя во рту
усиливался при мысли о полосатом жезле гаишника. Но только какому
гаишнику придет в голову стоять под сплошной стеной снега? Только кто их
знает? К тому же жена - Алина. Она, наверняка, уже волнуется. Хотя
сколько раз он предупреждал: если он задерживается, значит, так надо,
значит, подвалила лишняя работа. И все равно никуда не денешься от этих
вечных женских подозрений и вопросов: "Где был?... Дыхни!”. Вот и в этот
раз придется терпеливо убеждать, что была чисто деловая встреча, что с
этим человеком невозможно было не посидеть, так надо для дела и т.д.
Алина как будто не понимала (или делала вид), что, в конечном счете, ее
личное благосостояние зависит от того, сколько времени Евгений Петрович
будет уделять работе, во сколько будет возвращаться домой и т.п.
Конечно, секса не было уже ровно два месяца. Иногда он сам удивлялся:
как он может обходиться без этого столько времени? Или такой старый
стал? Надо же, как быстро! Хотя был уверен, - большинство его друзей,
погрязших в российском бизнесе, трахаются так же редко.
Алина
была младше на 9 лет. Свою прежнюю семью Евгений Петрович оставил в
Пятигорске. Дети давно выросли; закончилась эпоха двойных заработков,
алиментов и забот о том, как при этом содержать молодую жену, - тогда
еще институтку. Когда сходились с Алиной, решили, что своих детей у них
не будет, хотели жить для себя. Но со временем, постепенно "обабиваясь”,
Алина начинала заводить разговоры о том, как было бы хорошо, если бы в
доме появилось еще одно существо. Петрович предлагал завести
ротвейлера. Алина при этом сурово на него глядела...
Квадратная
задница затормозивших "Жигулей” с подслеповато мигающими розовыми
поворотниками неотступно обозначилась перед самым ветровым стеклом.
Петрович надавил на тормоз, покрышки побежали по гололедице; он успел
резко вырулить, машину понесло на встречную полосу, мощный, как у
немецкого танка, нос "Белаза”, выкрашенного в хаки, стал надвигаться,
наваливаться, мять; треск лобового стекла смешивался с треском
ломающихся голеней, все поплыло в алом тумане; не было боли и чего-то
связанного с этим, а была лишь назойливая мысль о том, что Алина будет
беспокоиться: ведь уже поздно...
Из больницы Евгений Петрович выходил не своими ногами. Ноги пришлось ампутировать.
Со всем пылом Алина стала его уверять, что с бизнесом она справится
сама; он же ей будет помогать советом (голова-то осталась, в конце
концов). С этим же пылом она окунулась в заботы, которые до этих пор
лежали на Евгении Петровиче. Ее энтузиазма хватило на три недели. Блеск
в глазах потускнел, на лице обозначились морщины. Алина стала
раздражительной, выходила из себя по малейшему поводу. Петровичу ничего
не оставалось делать, как молчать.
Они старались этого не
касаться, но обоим было известно, что в связи с повреждениями
позвоночника, Петрович навсегда остался импотентом. Эта тема рано или
поздно, конечно, должна была всплыть. Но до некоторых пор накаленная
атмосфера в доме объяснялась обоими тем, что дела в бизнесе, который, в
основном, лег на плечи жены, шли все хуже и хуже.
Все, что и без
того висело на волоске, рухнуло после известного дефолта 1998 года.
Постепенно стала распродаваться оргтехника. От офисной мебели, которая
теперь стояла дома и которой Алина обещала найти применение, тоже
пришлось избавиться. Какое-то время жили на остатки средств и пенсию
Евгения Петровича. Алина собиралась устроиться по специальности, но
мысль о том, что снова придется куда-то ходить, просиживать там от
звонка до звонка, терпеть самодурство чиновников и шпильки коллег, - все
это удерживало ее от решительных шагов.
Евгений Петрович стал
находить удовольствие в дозированном приеме спиртного. Рюмочка - с
утра, рюмочка - ближе к ланчу, к обеду.
Однажды Алина пришла не
одна. С ней был мужчина. На кухне она как-то твердо сказала Евгению
Петровичу, что это человек с ее работы, что у них будет важный деловой
разговор, и что он не должен им мешать.
Приняв обжигающей
жидкости, Петрович откинулся на спинку и стал смотреть в окно с
оборванной шторой, за которым была темнота и разноцветно горящие окна
соседней многоэтажки. Зачем было лукавить? Алина привела себе мужика. Ей
хотелось мужика. Это не было неожиданностью. Как-то у них зашел
разговор, Алина ненавязчиво поинтересовалась, что было бы, если бы у нее
появился новый знакомый. Петрович, корча из себя либерала ответил,
что, конечно, она может завести себе "второго” мужа, но чтобы это было
не на его территории. Хотя отлично знал, что другой, своей территории у
нее не было.
И вот сейчас, не предупредив заранее, уже, видимо,
не в силах сдерживаться и ходить около она, наконец, осуществила то,
что задумала. Петрович знал, что когда-нибудь это случится. Он даже
пытался отрепетировать нужное внутреннее состояние, примерить его на
себя - чтобы, когда это произойдет, он встретил это подготовленным.
Хрен с ней, пусть трахается со здоровыми самцами: в конце концов, бабе
без члена - все равно, что курильщику без сигарет! Но почему она повела
себя так нагло и самонадеянно?! Почему превратила его в какую-то
ненужную вещь, - как столик с отломанными ножками, который можно
отодвинуть в угол, чтобы не мешался под ногами?!
Стараясь не
наделать шуму, он тихо соскользнул со своего кресла и, как червь, выполз
из кухни. Преодолев коридор, он замер у закрытой двери в зал. Тут же
знакомые стоны, похожие на сладострастные ахи мастурбирующей школьницы,
и размеренные скрипы диванных пружин обрушились на него, он забыл,
зачем он сюда приполз.
Его безногое тело охватила дрожь.
Трясущаяся рука потянулась к поясу обрезанных по колено брюк. К стонам
жены добавилось обезьянье рычание. "Козел!... Добрался до бесплатного!” -
думал Петрович, представляя при этом во всех деталях распластанное,
белеющее в сумраке тело Алины и буравящего ее мужика с волосатыми
ягодицами. "Дай ей! Дай ей!..” - были последние мысли Петровича, на
которых он сам себя с удивлением поймал, с ужасом отмечая при этом, что
он их не просто думает, но уже шепчет. Он, кажется, кончил!
После этого к Алине зачастили "сотрудники”. Евгения Петровича она, если
он появлялся в поле зрения, представляла как своего дядю. До чего только
Петрович не доходил в своем уме, пытаясь изобрести способ, с помощью
которого он мог бы не только слушать происходящий за дверью половой
акт, но и наблюдать воочию. Но Алина могла все это обнаружить, а если бы
это случилось, - недалеко было бы до скандала и позора. Впрочем, о
позоре собственно Петрович задумывался все меньше и меньше.
Однажды ему крупно повезло. Когда он тихо, как образцовый партизан,
подполз к двери, он обнаружил, что она прикрыта не до конца. Там была
узкая длинная щель. Играла музыка, был включен ночной фонарь с лиловым
абажуром, пахло сигаретным дымом. На диване, задрав ноги к потолку,
лежала Алина. Сверху, встав одной ногой на пол, старательно, с усердием
шахтера-передовика работали мужские бедра и спина, одетая в футболку с
номером. "Проститутка, гадина!..” - подумал Петрович, наблюдая, как
мужская рука суетливо закинула ногу жены, одетую в полосатый носок, себе
на шею. "Акробатка сучья!..” - подумал Петрович и тут же, заскрипев
зубами, намочил штаны.
Однажды Алина поймала Петровича на месте
преступления, когда он, помня о том, что лучше один раз увидеть, пытался
приоткрыть дверь. Природная смекалка не подвела: Петрович притворился
мертвецки пьяным. Очередной знакомый Алины донес его, несущего
неповоротливым языком чушь, до кресла и накрыл одеялом.
Петрович
поклялся себе, что больше никогда не будет заниматься подглядыванием.
Жена стала впускать к нему свидетелей Иеговы, которые ходили по подъезду
в поисках досужих ушей. Круг общения у него доныне был не слишком
велик, поэтому сектанты пришлись кстати. Рядом с его креслом появились
журналы с красивыми обложками, Библия карманного формата. Теперь, когда
Алина занималась сексом, Петрович читал Ветхий завет.
Оставаясь
один на один с женой, за завтраком или обедом, Петрович пытался
наставить супругу на истинный путь. Алина сама уже жалела о том, что
впустила в дом богомольцев. Свидетели же были настойчивы: с кроткими
лицами они увозили кресло с Петровичем на свои сходки. И вот однажды
Петрович прошел обряд крещения водой.
И снова у Петровича
появились планы. Под воздействием религиозного опиума он совсем забыл
об алкоголе. Он думал, что постепенно приведет к Иегове Алину, они
начнут новую, более разумную жизнь, возобновят бизнес и т.д. Но жена
разрушила все это. Она появилась одним из вечеров с невзрачным мужчиной
и объявила, что это ее новый муж, а с Петровичем она хотела бы
развестись. Помимо всего, она хотела разделить жилплощадь.
От
развода и деления квартиры Петрович наотрез отказался. По дому в
китайском трико разгуливал новый муж Алины. Отбросив Библию, Петрович
нашел в холодильнике запотевшую бутылку "Столичной” и глотал прямо из
нее. В одно из медово-месячных уединений Алины с новым мужем, Петрович
вылез из кресла и пополз в сторону зала. Вместо стонов он услышал
совместный смех и звуки поцелуев. Он ждал, что будет продолжение, но
ничего не происходило. Он уполз в кухню, казня себя и ругая,
представляя, как Иегова мечет молнии, стараясь попасть в его
атрофированный пенис. В этот же день он решил, что уйдет из дому, как
некогда ушел босиком граф Толстой и Гриша в трико с обвислыми коленями,
оставив все жене. Как будто почуяв это, в кухне появилась Алина, стала
наливать две кружки чая. Петрович выложил ей свои намерения. Он
попросил подыскать ему место в интернате для инвалидов. Впервые за много
лет Алина сама поцеловала его.
Навсегда оттяпав квартиру по
завещанию, Петровича определили в ближайшую богадельню. Он там читает
Библию и играет в шахматы. Когда ему удается принять водки, он плачет и
рассказывает всем свою историю. Он говорит, что женщины - неверные
создания. Приводит какие-то места из Священного писания, якобы
доказывающие то, что женщина - существо второго сорта и создано на
несчастье мужчинам.
Иногда он пишет покаянные письма детям в
Пятигорск. Но письма возвращаются с припиской «Адресат отсутствует». То
ли не нужен детям такой отец, то ли они действительно отсутствуют. |
